— Неужели я так делаю?

— Каждый божий день.

— Я об этом и понятия не имел.

Вдруг он запнулся. Посмотрел на меня многозначительно.

— Возможно ли, — сказал он, — что у меня создалась такая привычка?

— Похоже на это.

Оттянув большим и указательным пальцами свою нижнюю губу, он уставился на лужу у себя под ногами.

— Я занят серьезной умственной работой, — сказал он. — А вы спрашиваете — почему? Ну так вот, сэр, смею уверить вас, что я не только не знаю, почему я так поступаю, но до сих пор даже совсем об этом не подозревал. Если вдуматься хорошенько, то вы совершенно правы: я никогда не заходил дальше этого поля… А вас такие вещи раздражают?

Не знаю почему, я уже начал чувствовать к нему некоторую симпатию.

— Нисколько не раздражают. Но представьте себе, что вы пишете пьесу.

— Этого я представить себе не могу.

— Ну, так занимаетесь чем-нибудь другим, требующим напряженного внимания.

— Ах, — сказал он. — в самом деле!

И погрузился в глубокую задумчивость. Лицо его так красноречиво выражало самую искреннюю печаль, что мне стало жалко этого чудака. В конце концов довольно невежливо спрашивать у человека, с которым вы совсем незнакомы, почему он жужжит на тропинке, открытой для общего пользования.

— Видите ли, — сказал он робко, — это у меня такая привычка.

— О, я хорошо понимаю…

— Я должен от нее избавиться.

— Но лишь в том случае, если это не слишком затруднит вас. В конце концов это не мое дело. Я и без того был слишком дерзок…

— Отнюдь нет, сэр, — сказал он, — отнюдь нет! Я вам чрезвычайно признателен. Мне надо остерегаться таких вещей. Впредь я и буду остерегаться. Могу я побеспокоить вас еще раз? Что это за звук?

— Нечто в этом роде, — сказал я: — Зззууу, зззууу… Но, право…

— Я вам чрезвычайно признателен. В самом деле, я иногда бываю рассеян до нелепости. Вы совершенно правы, сэр, совершенно правы. Я вам премного обязан. С этим надо покончить. А теперь, сэр, я уже завел вас слишком далеко.